Об асимметричном дуализме лингвистического знака - OXFORDST.RU

Об асимметричном дуализме лингвистического знака

Статья: Об асимметричном дуализме лингвистического знака

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ

«МИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ»

КАФЕДРА ОБЩЕГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

статьи С.О.Карцевского

«Об асимметричном дуализме лингвистического знака»

студентка Iкурса ФАЯ

Статья посвящена рассмотрению феномена асимметричного дуализма лингвистического знака. Целью данной статьи является анализ на лексико-семантическом уровне асимметричных отношений между двумя сторонами лингвистического знака.

В первую очередь автор обращает внимание на то, что знак и значение не покрывают друг друга полностью. Их границы не совпадают во всех точках: один и тот же знак имеет несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими знаками.

Будучи семиологическим механизмом, как подчёркивает автор, язык движется между двумя полюсами, которые можно определить как общее и отдельное (индивидуальное), абстрактное и конкретное.

С одной стороны, язык должен служить средством общения между всеми членами лингвистической общности, а с другой стороны, он должен также служить для каждого члена этой общности средством выражения самого себя.

Автор указывает, что природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной одновременно. Призванный приспособиться к конкретной ситуации, знак может измениться только частично; и нужно, чтобы благодаря неподвижности другой своей части знак оставался тождественным самому себе.

Лингвистический знак по своей внутренней структуре соответствует скрещению координат различных степеней обобщения в зависимости от семиологического плана, которому он принадлежит. Общее и индивидуальное даны во всякой семиологической системе не как сущности, а как взаимоотношения двух координат или двух рядов семиологических значимостей, из которых одна служит для дифференциации другой. Однако, по мнению автора, не следует слишком настаивать на дифференциальном характере лингвистического знака.

Автор сообщает, что один и тот же звуковой знак может служить для передачи разных значимостей, а одна и та же значимость внутри различных рядов может быть представлена разными знаками. В связи с этим автор формулирует общий принцип: всякий лингвистический знак является в потенции омонимом и синонимом одновременно, т.е. одновременно принадлежит к ряду переносных, транспонированных значимостей одного и того же знака и к ряду сходных значимостей, выраженных разными знаками. Это логическое следствие, вытекающее из дифференциального характера знака, а всякий лингвистический знак непременно должен быть дифференциальным, иначе он ничем не будет отличаться от простого сигнала. В этом смысле, считает автор, омонимия и синонимия служат двумя соотносительными координатами, самыми существенными, поскольку они являются самыми подвижными и гибкими; они более всего способны затронуть конкретную действительность. В статье подчёркивается также открытость синонимического и омонимического рядов.

В «полном» знаке имеется два противоположных центра семиологических функций; один группирует вокруг себя формальные значимости, другой — семантические. Формальные значимости слова (род, число, падеж, вид, время и т.д.) представляют элементы значений. Считается, что они остаются тождественными самим себе в любой ситуации. Семантическая часть слова, напротив, представляет некий род остатка, противящегося всякой попытке разделить его на элементы такие же «объективные», каковыми являются формальные значимости. Точная семантическая значимость слова может быть достаточно установлена лишь в зависимости от конкретной ситуации.

В статье автор обращает внимание на возможность транспонирования семантической значимости слова. Но при этом подчёркивает, что какой бы конкретной ни была эта транспозиция, она не затрагивает индивидуальное.С момента своего появления новое образование представляется как знак, т. е. оно способно обозначать аналогичные ситуации, оно является уже родовым и оказывается включенным в синонимический ряд.

Другой центр семиологических значимостей слова, а именно группировка формальных значимостей, может быть также транспонирован, использован в переносном смысле. Таким примером является транспозиция грамматической функции.В своих основных чертах грамматическая транспозиция подобна семантической транспозиции.Обе они осуществляются в зависимости от конкретной действительности. Основная разница между ними в том, что формальные значимости более общи, чем семантические значимости и они должны служить типами, из которых каждый включает почти неограниченное число семантических значений.

Для иллюстрации ассиметричного характера знака прилагается схема:

В заключение автор подчёркивает, что, будучи парными, обозначающее (звучание) и обозначаемое (функция) являются асимметричными, они оказываются в состоянии неустойчивого равновесия. И именно благодаря этому асимметричному дуализму знаков лингвистическая система может эволюционировать: «адекватная» позиция знака постоянно меняется вследствие приспособления к требованиям конкретной ситуации.

Данная статья предназначена в первую очередь для специалистов-филологов и студентов филологических специальностей ВУЗов.

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Научное наследие Женевской лингвистической школы

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 92

Валерий Георгиевич Кузнецов

Научное наследие Женевской лингвистической школы

Электронная версия данного издания является собственностью издательства, и ее распространение без согласия издательства запрещается.

Валерий Георгиевич Кузнецов – доктор филологических наук, профессор Московского государственного лингвистического университета (МГЛУ). Выпускник этого учебного заведения. Работал в качестве переводчика и референта, научного сотрудника отдела языкознания Института научной информации по общественным наукам РАН, заведовал кафедрой европейских языков и межкультурной коммуникации Института европейских языков и мировой экономики МГЛУ. В настоящее время профессор кафедры лексикологии и стилистики французского языка факультета французского языка МГЛУ. Тема кандидатской и докторской диссертаций – история лингвистических учений. В сферу научных интересов также входят: теория языка, когнитивная лингвистика, сравнительная типология, межкультурная коммуникация и стилистика французского языка. Автор учебного пособия «Функциональные стили современного французского языка», лингвострановедческого словаря для говорящих на французском языке, ответственный редактор и автор статей в юбилейном сборнике «Фердинанд де Соссюр и современное научное знание» (М., 2008), автор статей о Женевской школе и о ряде лингвистов в Большой российской энциклопедии. Кроме того, автор многочисленных публикаций в «Вестнике МГЛУ», «Вопросах языкознания», «Известиях РАН» и др. Член Российской ассоциации лингвистов-когнитологов, участник многих лингвистических конгрессов и конференций.

Задача истории науки состоит в том, чтобы восстановить и сохранить преемственность научных идей и положений, воздать должное предшественникам, установить научные приоритеты и, главное, обосновать с позиций современной науки актуальность и перспективность выдвигавшихся идей и положений. Исторический подход к научному знанию свидетельствует о непрерывности его развития: каждое данное состояние в развитии научных знаний представляет собой фазу поступательного движения. Нельзя не согласиться с основоположником методологии исследований истории науки В. И. Вернадским в том, что «каждое поколение научных исследователей ищет и находит в истории отражение научных теорий своего времени. Двигаясь вперед, наука не только создает новое, но неизбежно переоценивает старое, пережитое» [Вернадский 1922: 112].

Обращение к истории науки свидетельствует о ее зрелости, усложнении решаемых ею задач, требующих систематизации и осмысления накопленных знаний, закономерностей их получения.

Исследования по истории науки имеют не только познавательную ценность, прежде всего они служат современной науке ориентирами не только в ее настоящем состоянии, но и в будущем. В. И. Вернадский, один из пионеров историографии науки, писал в этой связи: «Научное изучение прошлого, в том числе и научной мысли, всегда приводит к введению в человеческое сознание нового» [Вернадский 1981: 243].

Задача истории науки, таким образом, обратить внимание на идеи, оставшиеся по разным причинам незамеченными и недооцененными современниками исследуемых школ и направлений, а иногда и последующими поколениями, и являющиеся перспективными и плодотворными с точки зрения современной науки. Ценность и значимость истории науки – в ее возможности прогнозировать научные знания. Она обращена не только в прошлое, настоящее, но и в будущее, охватывая три временных измерения.

Исторический подход к научным школам и направлениям позволяет представить их на широком культурном фоне, понимая под культурой совокупность достижений в разных областях знаний. Это дает возможность зачастую по-новому воспринимать известные, привычные факты. Научно-исторический факт, по нашему мнению, следует рассматривать с двух сторон: во-первых, как одно из явлений соответствующей науки, и во-вторых, как принадлежность культуры в широком смысле.

При изучении истории науки нередко выясняется, что некоторые современные идеи и представления формулировались и обсуждались ранее под другими названиями и в другой связи.

При изучении истории науки обнаруживаются не только несомненные достижения, открывающие новые пути, но и ошибки и заблуждения. В последнем случае задача исследователя – установить источники этих ошибок и заблуждений, чтобы избежать их в будущем.

В задачу истории науки входит также установление традиций и преемственности между отдельными учеными, школами и направлениями, их роли во взаимном обогащении новыми идеями. При этом некоторые идеи были восприняты современниками и утвердились в науке, другие были забыты на долгие годы, несмотря на их истинность и значимость.

Сказанное в полной мере имеет отношение и к истории языкознания, изучение которой имеет не только историко- познавательное значение, но является нередко источником постановки новых проблем в современной лингвистике.

Читайте также  Автокорреляция рядов динамики

Интерес к истории языкознания как научной дисциплине возник во Франции в конце XVIII в., когда французские грамматисты Ф. Тюро и Д. Тьебо предприняли попытку создания общей концепции развития лингвистики. Методологические основы построения истории науки о языке были заложены в период с середины XIX в. до начала ХХ в. в трудах таких видных языковедов, как Г. Штейнталь, Т. Бенфей, Б. Дельбрюк, В. Томсен, Х. Педерсен, С. К. Булич.

Однако как самостоятельная отрасль современной лингвистики история языкознания сформировалась во второй половине ХХ в. в трудах В. А. Звегинцева, М. Леруа, М. Ивича, Р. Робинса, Ж. Мунена. Этому в значительной мере способствовали специальные периодические издания (Historiographia linguistica), международные конференции по истории языкознания. История науки о языке стала постоянной темой и на международных лингвистических конгрессах.

История языкознания, также как и другие науки, имеет собственную проблематику, которая включает:

– предмет и объект исследования,

– цели и задачи исследования,

– основные понятия истории языкознания,

– периодизацию истории языкознания,

– теоретическую и практическую значимость истории языкознания,

– место истории языкознания в системе научных знаний.

Итальянский лингвист, специалист по истории языкознания, Р. Симоне считает важным для эпистемологии лингвистики восходящее к Ф. де Соссюру различение предмета (matière) и объекта (objet) лингвистики [Simone 1975]. Объект моделируется в зависимости от уровня разработанности науки о языке и смежных наук в данный момент.

Предмет и объект соотносятся как данное, материал исследования и как интерпретация этого данного исследователем. Объект формируется объективно- субъективным подходом историка науки. Объективный подход обусловлен состоянием лингвистической науки и смежных наук, субъективной принадлежностью исследователя к определенной школе или направлению, культурной традиции, совпадением или расхождением его научных взглядов с анализируемыми концепциями. Примером могут служить существенные различия в оценке положений учения Соссюра Р. А. Будаговым в 1954 г. [Будагов 1954] и Н. А. Слюсаревой в 1969 г. [Слюсарева 1969], с разницей всего лишь в 14 лет.

Различение предмета и объекта исследования связано с философским вопросом об абсолютной и относительной истине. Научные истины являются относительными, поскольку обусловлены уровнем науки, не дают полного, исчерпывающего знания о предмете (абсолютная истина) и содержат элементы, которые в процессе развития научного знания будут изменяться, углубляться, уточняться.

Историю науки Симоне понимал как эволюцию тесно связанных между собой эпистемических и неэпистемических факторов. К эпистемическим факторам он относил: 1) состояние лингвистики, 2) состояние смежных наук, 3) место, отводимое лингвистике среди других наук. Среди неэпистемических факторов он выделял: 1) факторы, влияющие на установление признаков, вычленяемых в исследуемом объекте, 2) факторы, влияющие на разработку теории.

Рассмотрение основных моментов истории интерпретации соссюровской мысли свидетельствует о том, что Ф. де Соссюру приписывали всякий раз различные положения в зависимости от того, какими эпистемическими и неэпистемическими факторами историки пренебрегали. Сущность соссюровского учения о языке была понята только тогда, когда обратились к области признаков объекта исследования, которые были положены в основу построения его теории. Подход к анализу концепции Соссюра в историко-эпистемологическом плане позволил установить взаимосвязь отдельных сторон его учения.

Цель и задачи истории языкознания – теоретическое осмысление развития знаний о языке, анализ теорий и концепций генезиса лингвистической мысли в целом и в ее отдельных аспектах – традициях, течениях, направлениях и школах.

В настоящее время на повестке дня стоит задача разработки методологических основ истории языкознания. Речь идет прежде всего о методах исследования и понятийном аппарате. История языкознания должна быть не просто описательной наукой, фиксирующей последовательность имен, событий, положений [1] , а объяснять суть изменений, претерпеваемых наукой, выявлять их движущие силы. Результаты и выводы истории языкознания позволяют соотносить

Об асимметричном дуализме лингвистического знака

Войти

Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal

TM-Sidhi [entries|archive|friends|userinfo]

Фразу «Ассиметричный дуализм языкового знака» ввел в обиход Фердинанд де Соссюр. Смысл, скрывающийся за ней можно кратко описать так: то что имелось ввиду говорящим, и то, что было воспринято слушающим — это две совершенно разные информации.

Дело в том, что язык, которым мы привыкли по жизни пользоваться для обмена информацией, это очень слабый канал передачи. Пытаться передать с его использованием опыт — равносильно попытке несколькими штрихами зарисовать богатый красками пейзаж, что практически нереально. Или же взять другой пример — печать текста на клавиатуре — по сравнению, например, с видеокамерой, объем данных передаваемый печатным методом крайне ничтожен. Так же и в речи — когда говорящий хочет донести до другого человека свой опыт с помощью языка, он просто ВЫНУЖДЕН при формировании слов и предложений опускать огромное количество информации, которой владеет. Таким образом итоговый провозглашенный текст, содержит жалкие сотые и даже тысячные процента того, что автор на самом деле хотел сказать. Для слушающего подобный объем информации просто ничтожен, причем, «ничтожен» — это слабо сказано, на самом деле, это вообще даже не информация, а так — «мимо пролетело». Чтобы вытянуть из этого мизера хоть что-то полезное, психика слушающего вынуждена пойти на следующий трюк.

Слушающий, воспринимая текст, наполняет его своими ассоциациями. Он бессознательно вытягивает из своей памяти события и явления, которые мог бы описать такими же или подобными словами и формирует из этого внутреннюю картину, которая уже представляется в сознании в качестве смысла сказанного. В такие моменты на все 100% работает механизм проецирования своего опыта на чужой текст. Понятно, что благодаря такому механизму итоговая картина будет на 99% отражать опыт слушающего и только на 1% опыт говорящего. Столь «высокий» процент понимания (все таки 1% больше 0.001% в тысячу раз) возникает только благодаря тому, что и говорящий и слушающий, как правило находятся в одном и том же культурном поле, и таким образом у них обоих механизм ассоциаций работает хоть и не идентично, но все таки довольно похоже. (Для справки — процесс «обвешивания» слов персональным смыслом называется «трансдеривационным поиском».)

Теперь, при чем же здесь медитация.
Просто я не раз слышал от людей, что они надеются научиться медитации самостоятельно: по книгам, рассказам, постам и т.п. Надежда, конечно, вещь хорошая, но при этом надо понимать, что в реальной жизни общение ученика с учителем идет не по словестному, а по совершенно другим каналам, способность передавать информацию которых намного больше чем у языка (вспомните пример с клавиатурой и камерой). Отчасти оно происходит благодаря эмпатии, отчасти учитель умеет распознавать невербалику и правильно на нее реагировать, отчасти есть (уж извините, если вы в это не верите) прямой телепатический контакт. В любом случае, обучение медитации — процесс как правило индивидуальный. Он требует, чтобы учитель имел возможность видеть, с какими проблемами сталкивается ученик прямо здесь и прямо сейчас, и чтобы учитель мог на эти проблемы своевременно и правильным образом отреагировать. Чаще всего обучение 2х разных людей потребует разных доводов и несколько разных подходов. Общая канва может быть похожа, но нюансы будут обязательно различаться. А нюансы в таких вещах очень даже важны. То, что одному человеку откроет глаза, другого может забросить в мир фантазий и мороков. Обучение медитация — это тонкая настройка внимания ученика, мягкое и разностороннее направление его в ту сторону, где ученик получит свой правильный персональный опыт. Как только такой персональный опыт будет достигнут, ученик получит возможность изнутри него начать постепенно трансформировать свою жизнь. И тогда у учителя останется лишь одна задача — отслеживать моменты, когда ученик этот опыт начинает подменять привычным, но ошибочным, и возвращать его внимание к правильному, но еще не ставшему привычным — снова и снова. Пройдет довольно много времени, прежде чем внимание станет настолько тренированным, а различение настолько тонким, что ученик сможет самостоятельно быстро распознавать моменты отвлечения и возвращаться к правильной практике. Это обязательно произойдет, но далеко не сразу.

Как бы вообще
Конечно, существуют еще и групповые тренинги. Но в реальности такие тренинги как правило обладают тем же самыми проблемами (хотя и в меньшей степени), что и обучение по книгам. При таком обучении чаще всего ученик оказывается довольно большую часть времени предоставлен самому себе и оказывается захвачен скорее своим воображением, чем новым опытом. Чтобы это было не так, учитель должен обладать талантом, отслеживать динамику изменений во всех учениках одновременно и своевременно на всех эти изменения реагировать, да еще так, чтобы каждый ученик воспринимал только то, что адресовано конкретно ему, а не его товарищу — качество встречающееся далеко не у каждого человека. Кроме того, процесс взаимодействия учеников между собой тоже весьма не прост, и способен сильно подпортить всю динамику обучения как группы, так и отдельных учеников. Таким образом тренинговое обучение для учеников как правило включает довольно большой процент случайных влияний, не имеющих отношения к тому, чему человек должен бы был по идее научиться, но которые ученик тем не менее склонен до поры до времени воспринимать как нечто ценнное, так как, эти влияния по сути являются проекцией его скрытых желаний и страхов.

Вот так.
Вот вам и Ассиметричный дуализм языкового знака.

PS: Завтра в Москву возвращается Сергей Юров — учитель медитации. У кого есть желание обучиться — звоните.
Контакты для обучения медитации

§ 1. Асимметрия языкового знака

Связь между означаемым и означающим является сущностной характеристикой знака. В акте коммуникации человек нацелен на восприятие информации, которая по своей природе идеальна, т.

Например, красная карточка в руках футбольного судьи обозначает только удаление игрока с поля, с помощью красной карточки во время футбольного матча не может быть передана никакая другая информация. Красный крест на автомобиле говорит, что это автомобиль «Скорой помощи», и по-другому эта информация в данной системе не передается. Одной из важнейших аксиом языкового знака, обеспечивающих возможности функционирования всей языковой системы, является асимметрия плана выражения и плана содержания. Внимание к этому свойству привлек Сергей Осипович Кар- цевский, посвятивший ему статью «Об асимметричном дуализме лингвистического знака» [Карцевский, 1965]. Под асимметричным дуализмом автор понимает отсутствие одно-однозначного соответствия между означающими и означаемыми.

Асимметрия языкового знака может проявляться двояко: 1) одно и то же и означающее в разных случаях своего употребления может служить для передачи разных означаемых и 2) одно и то же означаемое в разных условиях употребления может быть представлено разными означающими.

Асимметрия означаемого и означающего вызываются сдвигами, которые неизбежно возникают при употреблении знака в конкретной коммуникативной ситуации под влиянием лингвистического и экстралингвистического контекста.

«кусочек смысла». Ну а вторая сторона знака, формальная, — чем она хуже? Она тоже развивается, тоже стремится реализовать свою относительную свободу, расшириться за счет новых вариантов.

Изменения плана выражения знака многообразны. Прежде всего это узаконенное грамматикой фонетическое и морфологическое варьирование слов и их форм, ср., например: баржа — баржа, под ноги — под ноги, галоши — калоши, рукой — рукою, гармоничный — гармонический, абхаз — абхазец и т.

С. О. Карцевский писал, что означающее и означаемое «постоянно скользят по «наклонной плоскости реальности». Каждое «выходит» из рамок, назначенных для него партнером: обозначающее стремится обладать иными функциями, нежели его собственная; обозначаемое стремится к тому, чтобы выразить себя иными средствами, нежели его собственный знак» [Карцевский, 1965, с. 89].

Асимметрия двух сторон знака — это не недостаток системы, нарушающий ее стройность, а достоинство естественного языка. «Именно благодаря этому асимметричному дуализму структуры знаков лингвистическая система может эволюционировать: адекватная позиция знака постоянно перемещается вследствие приспособления к потребностям конкретной ситуации» [там же: 89]. Асимметрия типа 1) реализуется в двух языковых явлениях: полисемии и омонимии, — и обнаруживается на всех уровнях языковой системы, Так, русская приставка за- может означать и начало действия (закапать, запеть) и местонахождение (загорный, Заволжье), английская флексия -s обозначает и множественное число существительного (dogs ‘собаки’, books ‘книги’), и третье лицо единственного числа глагола (reads ‘читает’, builds ‘строит’). Русский глагол топить имеет три означаемых: „делать так, чтобы утонул’ (топить в реке), „делать так, чтобы стал жидким’ (топить лед) и „делать так, чтобы давал тепло’ (топить печь). У предложения Он не должен этого делать два означаемых: „ему не обязательно это делать’ и „ему нельзя этого делать’.

Асимметрия данного типа, прежде всего это касается полисемии, важна для функционирования языка. При полисемии для номинации нового фрагмента действительности не создается новый знак, а используется уже имеющийся в языке: он в качестве наименования переносится с одного объекта на другой на основе ассоциации (метафоры) или смежности (метонимии). При этом в системе достигается существенное уменьшение количества знаков, которые необходимо запомнить пользователю для владения языком. Нет такого языка, в котором бы каждому явлению действительности было присвоено отдельное имя. Окружающий мир настолько богат, что язык в таком случае стал бы невероятно громоздок, если бы в нем отсутствовал механизм переноса наименований. Сам принцип «одно означающее — несколько означаемых» позволяет регулярно использовать уже имеющиеся в языке знаки для означивания новых реалий действительности.

Вот как этот принцип работы языковой системы проявляется в использовании предлогов: «В естественном языке в принципе не может быть готовых обозначений для любого фрагмента действительности. Язык стремится использовать одну и ту же единицу для обозначения разных ситуаций за счет особых правил взаимодействия ее семантики с контекстом (для предлогов особенно важной оказывается семантика предметного имени, с которым они сочетаются).

Асимметрия описанного типа может быть использована не только для экономии, но и для достижения различных прагматических эффектов. Вот пример из стихотворения Б. Пастернака, в котором автор использует многозначность слова для создания выразительности:

Сколько надо отваги,

Чтоб играть на века.

Как играют овраги,

Как играет река,

Как играют алмазы,

Как играет вино,

Как играть без отказа Иногда суждено.

А. С. Пушкин также использует омонимы, и в результате контексты приобретают иронический оттенок:

Что же делает супруга Одна в отсутствие супруга?

Защитник вольности и прав В сем случае совсем не прав. Тождество означаемых при различии означающих (асимметрия 2) представлено синонимией знаков на всех уровнях системы языка. Приставке за-, означающейз ачинательность действия, синонимична, например, приставка по-(запеть, побежать), значение р. п. мн. ч. в русском языке может быть выражено разными окончаниями: -ов, -ей, нулевым (садов, коней, яблок). Синонимия представлена и на лексическом уровне, например, рядами бегемот — гиппопотам, языкознание — языковедение — лингвистика, правописание — орфография, закадычный (друг) — заклятый (враг) — круглый (отличник) — абсолютный (чемпион) — заядлый (охотник). Следующие синтаксические конструкции при различии плана выражения имеют близкое значение: Выдвигая проект, Англия поставила условие. — Когда Англия выдвигала проект, она поставила условие. — При выдвижении проекта Англия поставила условие. А принадлежит В. — А — владелец В. — В — собственность А.

Наличие синонимии не только делает речь человека выразительной и богатой, но и имеет существенное значение для функционирования языка как средства отражения действительности.

Синонимы позволяют наиболее точно описать ситуацию, ее тонкие отличительные признаки. Например, согласный — синоним к слову дружный — уточняет значение последнего, указывая на особую слаженность и ритмичность действий; слова вопль, рев имеют усилительный оттенок значения по сравнению с синонимичным словом крик. На фоне глагола бросить его синонимы выделяют в действии некоторые особенности: швырнуть ‘с силой’, уронить ‘нечаянно’.

Наличие синонимии важно и с прагматической точки зрения. Говорящий, выбирая некий знак, определенным образом упаковывает информацию, Например, при употреблении конструкции в активном залоге в фокус попадает деятель, субъект, а при использовании пассивных конструкций субъект уводится в тень или вообще за кадр (Спецназ обезвредил террористов. — Террористы обезврежены спецназом. — Террористы обезврежены). Кроме того, синонимы позволяют выразить разного рода отношения (маленький — низенький — миниатюрный — ростом с фигу).

9. Карцевский Асимметрия

Об асимметричном дуализме лингвистического знака

Знак и значение не покрывают друг друга полностью. Их границы не совпадают во всех точках: один и тот же знак имеет несколько функций,

одно и то же значение

выражается несколькими знаками. Всякий

«омонимом» и «синонимом» одновременно,

он образован скрещением этих двух рядов мыслительных явлений.

Будучи семиологическим механизмом, язык движется между двумя полюсами, которые можно определить как общее и отдельное (индивидуальное), абстрактное и конкретное.

С одной стороны, язык должен служить средством общения между всеми членами лингвистической общности, а с другой стороны, он должен также служить для каждого члена этой общности средством выражения самого себя, и какими бы «социализированными» ни были формы нашей психической жизни, индивидуальное не может быть сведено к социальному. Семиологические значимости языка будут непременно иметь виртуальный и, следовательно, общий характер, для того чтобы язык оставался независимым от настроений индивида и от самих индивидов. Такого рода знаки должны, однако, применяться к всегда новой, конкретной ситуации.

Если бы знаки были неподвижны и каждый из них выполнял только одну функцию, язык стал бы простым собранием этикеток. Но также невозможно представить себе язык, знаки которого были бы подвижны до такой степени, что они ничего бы не значили за пределами конкретных ситуаций. Из этого следует, что природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной одновременно. Призванный приспособиться к конкретной ситуации, знак может измениться только частично; и нужно, чтобы благодаря неподвижности другой своей части знак оставался тождественным самому себе.

Независимо от того, направляется ли наше внимание в данной конкретной ситуации на новое, неизвестное, или на старое, одновременное присутствие этих двух элементов неизбежно для всякого акта понимания (или познания). Новое включается в старые рамки, оно осмысляется как новый род старого вида. Но это всегда род, а не индивид. Познать или понять

включить его в совокупность

установить координаты, на скрещении

которых его можно

а их взаимоотношение, их скрещение.

не может затронуть «индивидуальное»

бесконечно, и в каждой данной ситуации

только некоторые элементы, отбрасывая остальное как не имеющее значения с точки зрения наших интересов. Мы приходим тем самым к понятию, схематическому продукту интеграции, призванному с самого своего зарождения служить общим типом.

Лингвистический знак по своей внутренней структуре соответствует скрещению координат различных степеней обобщения в зависимости от семиологического плана, которому он принадлежит. Истинно новым, например, в слове, которое только что создалось, является скрещение координат, а не координаты как таковые. Иначе и не могло бы быть, так как всякое слово с момента своего появления обозначает род, а не индивид. Если мы являемся свидетелями перемещения границ между семой и морфемой внутри слова, что часто имеет место в этимологизировании детей, например,

существованию в языке таких слов, как

papagei и mammouth ,

а не индивидуальной, созданной

ad hoc для единичного явления.

было бы утверждать, что невозможно создание только одного слова и что можно создать по крайней мере лишь два слова одновременно.

Общее и индивидуальное даны во всякой семиологической системе не как сущности, а как взаимоотношения двух координат или двух рядов

дифференциации другой. Однако

не следовало бы

на дифференциальном характере

к нашей «Системе

русского глагола» мы говорили

обычным утверждение, что лингвистические значимости существуют только в силу своего противоположения друг к другу. В такой форме эта идея приводит к абсурду: дерево является деревом, потому что оно не является

ни домом, ни лошадью,

ведет к хаосу и не может служить

элементе, и противополагаются только внутри этих рядов… Таким образом, оправдывается и становится возможной омофония, когда две значимости, принадлежащие двум различным рядам… оказываются обладающими одним звуковым знаком».

Бессмысленно спрашивать, например, какова в русском языке значимость -а как морфемы. Прежде всего нужно установить ряды общих значимостей, внутри которых это -а проявляется. Например, стол, стола,

столу…, паруса, парусов…, жена, жены… и т.д. Только тогда, учитывая ряд,

мы можем понять, какова дифференциальная значимость этой морфемы.

Если один и тот же звуковой знак, как мы видели, в разных рядах может служить для передачи различных значимостей, то и обратное оказывается

возможным: одна и та же значимость внутри различных рядов может быть представлена разными знаками; ср. имя существительное множественного числа — столы, паруса, крестьяне и т.д. Омофония — явление общее, омонимия же является её частным случаем и проявляется в понятийных аспектах языка; противоположное ей явление (гетерофония) проявляется в понятийных аспектах как синонимия. Однако это не что иное, как две

одного и того же общего принципа,

одновременно. Иначе говоря,

он одновременно принадлежит

выраженных разными знаками. Это

вытекающее из дифференциального характера знака,

Омонимия и синонимия в том смысле, в каком мы их здесь понимаем, служат двумя соотносительными координатами, самыми существенными, поскольку они являются самыми подвижными и гибкими; они более всего способны затронуть конкретную действительность.

Омонимический ряд является по своей природе скорее психологическим и покоится на ассоциациях. Синонимический ряд имеет скорее логический характер, так как его члены мыслятся как разновидности одного и того же класса явлений. Однако число членов этого ряда не определено, ряд остается всегда открытым: даже если он существует в потенции, возможность введения данного значения в состав класса обязательно сохраняется. Именно эта идея класса в контакте с конкретной ситуацией становится центром излучения сходных значимостей.

Омонимический ряд также остается открытым, в том смысле, что невозможно предвидеть, куда будет вовлечен данный знак игрой ассоциаций. Однако в каждый данный момент мы имеем только два звена, относящихся друг к другу как знак транспонированный, знак в переносном смысле, к знаку «адекватному» и сохраняющихся в контакте в силу принципа tertium comparationis . Центром излучения омонимов является совокупность представлений, ассоциируемых со значимостью знака; их элементы изменяются в зависимости от конкретной ситуации, и только конкретная ситуация может дать tertium comparationis.

В «полном» знаке (таком, как слово, которое сравнивается с морфемой) имеется два противоположных центра семиологических функций; один группирует вокруг себя формальные значимости, другой — семантические. Формальные значимости слова (род, число, падеж, вид, время и т.д.) представляют элементы значений, известные всем говорящим; эти элементы не подвергаются, так сказать, опасности субъективного истолкования

со стороны говорящих; считается, что они остаются тождественными самим себе в любой ситуации. Семантическая часть слова, напротив, представляет некий род остатка, противящегося всякой попытке разделить его на элементы такие же «объективные», каковыми являются формальные значимости. Точная семантическая значимость слова может быть достаточно установлена лишь в зависимости от конкретной ситуации. Только значимость научных терминов зафиксирована раз и навсегда благодаря тому, что они включаются в систему идей. Между тем ещё очень далеко до того, чтобы говорить о системе в отношении совокупности наших идей, соответствующих тому, что можно было бы обозначить «идеологией обыденной жизни».

Поэтому всякий раз, когда мы применяем слово как семантическую значимость к реальной действительности, мы покрываем более или менее новую совокупность представлений. Иначе говоря, мы постоянно транспонируем, употребляем переносно семантическую ценность знака. Но мы начинаем замечать это только тогда, когда разрыв между «адекватной» (обычной) и случайной ценностью знака достаточно велик, чтобы произвести на нас впечатление. Тождество знака тем не менее сохраняется: в первом случае знак продолжает существовать, потому что наша мысль, склонная к интеграции, отказывается учитывать изменения, происшедшие в совокупности представлений; во втором случае знак, видимо, продолжает существовать, потому что, вводя tertium comparationis, мы тем самым мотивировали новую ценность старого знака.

Какой бы конкретной ни была эта транспозиция, она не затрагивает индивидуальное. С момента своего появления новое образование представляется как знак, т. е. оно способно обозначать аналогичные ситуации, оно является уже родовым и оказывается включенным в синонимический ряд. Предположим, что в разговоре кто-то был назван рыбой . Тем самым был создан омоним для слова «рыба» (случай переноса, транспозиции), но в то же время прибавился новый член к синонимическому ряду: «флегматик, вялый, бесчувственный, холодный» и т.д.

Другой центр семиологических значимостей слова, а именно группировка формальных значимостей, может быть также транспонирован, использован в переносном смысле. Вот пример транспозиции грамматической функции. Повелительное наклонение выражает волевой акт говорящего, перед которым стушевывается роль собеседника как действующего лица (Замолчи!) . Однако эта форма появляется в другой функции: « Только посеяли, а мороз и ударь » (tertium comparationis: действие неожиданное, следовательно, «произвольное», независимое от действующего лица), или: « Смолчи он , все бы обошлось » (tertium comparationis: действие,

навязанное действующему лицу); наконец, мы находим омофоны: « Того и гляди » и « То и знай » и т.д. Повелительная форма обладает, естественно, и синонимами, например: « Замолчать! Молчание! Тсс. » и т.д. В своих основных чертах грамматическая транспозиция подобна семантической

транспозиции. Обе они осуществляются в зависимости от конкретной

действительности. Мы не можем останавливаться здесь на том, что их различает. Заметим все же основную разницу между ними. Формальные значимости, естественно, более общи, чем семантические значимости, и они должны служить типами, из которых каждый включает почти неограниченное число семантических значений. Поэтому грамматические

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: